Авторские тексты

Лекция, С-Петербург (14.01.2020)

Весь окружающий мир является неисчерпаемым запасом материала для изыскательства в изобразительном искусстве. Но главное место отводиться человеку. Антроморфизация образа человека совершилась за много веков до появления первых визуальных произведений – содействие в этом оказали магия, религия, мифология.

 

Территория моего творчества – азиатский мир, мир культуры кочевников, путешественников, миссионеров и сибирских поселенцев хранит в себе традиции древних народов и вбирает опыт всей цивилизации. Освоение глубинных пластов Территории пoзволяет услышать ее голос в первородном значении. Путешествия в окружении границ географических районов: Таймыра, Эвенкии, Хакасии, Тувы, Монголии, Тибета приносят новое осмысление пластических и цветовых построений в моих картинах. Древние знаки земли разгаданные или застывшие в своем молчании становятся первоосновой в моем творчестве.

 

Енисей, великая река Сибири, соединяет Юг и Север в пределах Азиатского континента от вершин Саяно-Алтая до Таймыра.
В исторической реальности с древности до нового времени в этом направлении происходили миграционные процессы разных кочевых народов Евразии. Эвенки со стороны Амура и Манчжурии распространились до границ Енисея обозначив идею таежного странничества. С Юга на север от культурных очагов Саяно-Алтая вдоль Енисея продвинулись в своих ладьях пригодных для жилья племена кето, которые осели по реке Сыму и Подкаменной Тунгуске. По одной из версий, нганасане дошли до Таймыра сохранив в своем языке часть образов мифологии народов Срединной Азии. На севере сформировался этнос долган, на который повлияли культурные традиции трех народов: эвенков, якутов, русских. Древние тюрки с Алтайских нагорий распространили идеал ‘героя-наездника’ до южных границ Сибири, оставив свои письмена. Но на сегодняшний день ясно, что более древние этнические движения обозначают культурные пласты, которые связывали традиции Передней Азии, Индии, Тибета, Китая, и всей Центральной Азии с народами Сибири. Обильная информация по этой части представлена в визуальных формах камне-графического искусства современной Хакасии, где я много работал по исследовательским программам. Мало кому известно, что северная ветвь Великого Шелкового пути заканчивалась в пределах территорий современной Хакасии. Но в новое время этот древнейший информационный канал (юг-север) недооценивался историографами, он по сути забыт. Только благодаря современным исследованиям археологов этот феномен связей и взаимовлиянийнаходит подтверждения. Система бесконечности мира сибирской земли подчеркнута миграционными потоками местных этносов. Порой даже кажется, что часть из них происходила в бесконечном акте кочевничества, но правильнее сказать, всякие передвижения происходили, как у древних тюрок ‘за водой и травой’ по принципах выживания.

 

Вместе с этим мы более готовы поддерживать в первую очередь приоритеты европейских культурных потоков (запад-восток) и их влияние на российскую культуру в целом. Метаисторический контекст этих перекрестных культурных традиций (юг-север, запад-восток) малоизучен.
На перекрестках этих информационных путей исторически обусловлена Транссибирская магистраль с современными городами мегаполисами–Новосибирск, Красноярск, Иркутск.

 

Moe местоположение со всем моим творческим багажом, включая продукт лабораторных действий и изобразительных практик, сосредоточено в глубине Сибири, на Енисее.

 

Для меня эти пути обусловлены эстетически, они побуждают движение к ‘другой форме жизни’, порождающей образ. Образ пилигрима, путника, порой одинокого странника или группы наездников с поклажей на супонно-перетяжных дорогах, являет модель романтического героя-странника. Нет это вовсе не стародавний кочевник, он несет свой образ в бесконечном круговращении времени и пространства в полном согласии с душой и языком вселенской природы в сегодняшнем дне.
Вместе с тем носители моих родовых фамилий имеют свою историю.
Исторический авантюризм первопроходцев Сибири факт установленный но несколько скрытый. Наряду со служивыми, рекрутами и поселенцами по государевой воле в глубину сибирских земель шли стихийные ватаги разбойников, чтобы поживиться ограблениями и своих временных насельников и местных инородцев. Пришлые и местные, понятным образом, редко находили мирные способы сосуществования. Но усилиями колониальной политики российских царей все далее передвигались границы между мест обитания кочевников и расширенным государством. Так освобождалась территория Транссибирской магистрали. По этим направлениям от Новгорода до Даурии прошли мои Гагарины (по матери– Гагаркины) при Елизавете, в 60-е годы XVIII столетия. На подводах с необходимым скарбом и с зимовкой на полпути они в течении года преодолели большие расстояния сибирских земель, чтобы осесть на реке Унде под Борщевочным хребтом Забайкальского края, по месту их предназначения. Они пополнили пограничные подразделения, в последующем – казачество, для охраны границ российского государства. Такие фамилии поселенцев как Колобовы, Гагаркины, Димовы, Лесковы обосновали новые села в этой местности. Дневник (12.08. 2017).

 

По мере моих творческих позывов, кочую туда-сюда не только в пределах четырехсот километров, а и по всему полушарию с центром –Восток. Одно сменяет другое: городской взгляд отрезвляет и дисциплинирует, приводит твою натуру к порядку, а жизнь на свободе дает независимость, творческие открытия, широту осознания твоей Самости в мироздании. Одно помогает другому. То, что приходит в «локусе отстранения» совершается чаще в природных лабораториях, чем в цивилизованных центрах – не имеет цены, оно эксклюзивно дорого, это открытия в пространстве твоего сущностного (10.01. 2009).

 

В понятие «кочевье» заключаю многое из того, что свойственно половине человечества: азиатская бытность от рассвета и рождения до вечера-ночи и угасания, от жердинки-перекладины, кнута и земных страстей до светлой небесной отцовской веры (05.01.2012). Рисую степняков, насельников тундры и пустыни пораженных смертью тьмы и любовью света (22.11. 2013).(19)

 

Не касаясь сугубо исторических хроник или этнографических воспроизведений, чем занимался в начале своей практической деятельности, я больше склонен к свето-цвето-пластическим вариантам изображений, выраженных в разных технологиях, таких как: эмальерное искусство, живопись маслом и графика. Другими словами,– предпочитаю решать творческие задачи в формате пластической архитектоники и цветовой формы, во всей их полноте. Духовно-эмоциональная метафора ‘трепета, прелести и страха’ в определенной мере – основа моих живописных эстетически обусловленных практик. Вот пример из моих дневниковых записей.

 

«Носили волны Енисей-реки изумленные существа с большими глазами. Они выбросились на песок, к ним подсели девы кето и долго слушали песни возвращенной жизни. Девы кето вновь и вновь слушали давний рассказ о герое мужчине, который стал радостным эхом северного края. Всполохи радужного сияния над Великой рекой – это его след и его перья. Всякий раз, когда он появлялся в полумраке, он одаривал светом блудливых женщин, которые сидели на песках среди их весельных лодок. Они скребли пальцами рыбью чешую и вытягивали жилы из рыбьих хребтов»(1. 01. 2013).

 

Прежде чем взяться за непосредственное воспроизведение задуманного происходит длительная подготовка по разным уровням лабораторных направлений, цель которых – опыт накопления идей и осуществления всякий раз нового образа. Вот эти направления: аскетизм, сопряженный с элементами творческого авантюризма, текст, воспоминания, впечатления, память рода, память глубокого прошлого и т.д. Последнее открывается в период бессонниц и снов, допускаю может трактоваться, как способ рециклизации доисторических мифов. Аскетизм – отшельничество в пустошь, того же порядка, приносит творческие импульсы обновления.

 

В свое время творческий авантюризм завел меня в пустыню Гоби, где аскетизм с лишениями и опасностями пополнился впечатлениями от брутальной фантасмогории диких ландшафтов, где дышал гордый дух неизвестного происхождения.
Кермент-Цзав–’Крепость над расщелиной’, сердце Гоби, где властвуют темные стихии. Номады предпочитают не селиться вблизи этих мест. Здесь вселенская тоска свила свои гнезда, а тьма, опрокинув чашу земли, породила дьявола.

 

Из дорожного дневника. После ночевки 15 апреля 2016 у головы Кермент-Цзав маршрут лежал на Зултанай, зеленый оазис.
Езда по дорогам Гоби, в определенном смысле непредсказуемый спорт, здесь нет места слабым и не терпеливым. Монгол ведет машину не спешно, но уверенно, но вот дороги… Много проходим сухих русел оставленных весенними потоками: тебя подбрасывает, ловит, пришлепывает, толкает и трясет. Но, однако, в перемешку с пылью получаешь дополнительную порцию гобийских впечатлений.
Итак, в 7.30 – выехали, но через пару километров сели в пески.
Сейчас 12.30 – вот уже как пять часов гребем песок, домкратим машину и прокладываем из сухих веток саксаула обратный путь. Строительством дороги занимаюсь я, Баатар возиться с домкратом, Марина (Монх-Сайхан, его супруга) пытается грести песок. Поднялась буря, сейчас свирепствует сильнее сильного. Песок проникает во все поры и пазухи всех вещей и наших тел.
15.11 – Дух Кермент-Цзав не отпускает нас. Я молился своему богу, не ужели сила моего бога уступает силе чудовища? Седьмой раз застряли, продвигаемся на 70 см вперед и на 90 см назад, в нашем положении единственный способ выбраться. Уаз с большим трудом преодолевает дециметры. Если встать на ветру сознание тупеет, тебя бросает качает из стороны в сторону. По два раза уже брали перерыв, все трое устали, выбились из сил. Главное чтобы не сдал Баатар, он сильный мужчина. Уаз сел на передний мост, Баатар решил побуксовать, но совсем посадил машину. Хуже всего , что наш обратный путь удлиняется – наносит новый слой песку.
16.10 – ветер не утихает. Надо снова домкратить. В машине жарко, Марина грела чай. Тело потное, песок проник во все интимные места. Правда жизни и обстоятельства– никуда не денешься. Не дай бог ночевать здесь, по прогнозам Марины такая буря на два дня.
Метет, видимость метров 50. Тянет в сон, но такая потребность в этот час не совсем к стати. Пойду второй раз сделаю сек-сек духу Кермент-Цзав.
18.43 – мы не сдвинулись с места. Все просто ослабели, остаемся на ночь в этой яме. Приняли меры для ночлега. Чем хорош фургон, здесь и кухня и спальные места, Уаз не заменимый кочевой транспорт. К худшему, Баатар объявил, что домкрат не работает. Что делать? Ждем погоды и продолжаем работать лопатой и подкладывать под колеса хворост. Но лопатенка до того плоха, что вот вот треснет ее металлическая часть. Топорик у Баатара в том же состоянии, маленький пионерский, с зазубринами, на коротенькой. За окном мгла серая пронзительно печальная. Мои путники хлопочат за газовой плиткой готовят баранину. Сегодня все на нервах, голодные.  Кажется к утру слой песка увеличиться, но надо ли думать об утре, утро все равно придет. Глаза болят, мешает песок, но глазные капли высохли. Кажется любая мелочь выражает протест моему авантюристскому путешествию. Спокойно, Николай Иосифович! Все проходит и этот случай пройдет. Вчера на ночь мой близнечный голос вопрошал: ‘Ты почему здесь?; Отвечаю: ‘чтобы кое-что понять’.
20.30 – последние лучи заходящего солнца, но кажется желто-оранжевый просвет к лучшему: узкая полоска света с сияющей сердцевиной, а под ней бесноватый поток наподобие хвостов. Такое состояние заката. Либо проносит тучи, либо освобождается ночь от дикого ветра. Мои друзья любезничают в постели о чем то своем болтают. Подумалось проснемся утром, а выйти не сможем. Вижу за окном темный очень темный земной покров и темнеющую полосу света очень сложного колера. На утро взошло солнце, ветра уже не было. Через полтора часа разумных действий мы освободились из плена стихии.

 

На время останавливалась душа, чтобы кое-что понять. Чудо, которое пережил произошло вместе со мной, во мне. На этой черте земли-пропасти зарождается и угасает жизнь(22.10 2015).

 

Случилось невероятное: прожитое за эти полтора месяца в странствиях и размышлениях дало мне ответ на некоторые вопросы очень редкого значения. Безграничность дикой территории подсказала, что отшельничество и аскетизм приводят подсознание к черте за которой бездна. Жизнь на краю бездны есть место квинтэссенции человеческих переживаний. Аскетизм в пустоши в одиночестве, в редкие минуты пробившихся сквозь случайные напластования реальной бытности, стал более осязаем и мне приходит мысль, что наконец то стали понятны побудительные причины ухода аскетов в пустошь. Только там в пустыни на грани «обострения», где живая сущность вопрошает божество, когда одиночеству место на границе между жизнью и пропастью, рождаются слова откровения, понятия скрытые, но невозможные в обратном внешнем мире. Так или иначе отшельник в пустынном одиночестве входит в состояние вопрошаемой сущности (23.10.2015).

 

 

 

Гоби

 

Глубоко реликтовая Гоби на пограничье с современностью по мере событий и вживания обращалась ко мне своим незамутненно жестоким и до крайней дикости суровым ликом. Только в такой испытательной среде я повторял священные стихи стародавних песнопений, учился языку новых формулировок и смыслов. Очевидно была необходимость ввести себя в такие параллельные зоны подсознания, чтобы активизировать творческий процесс «пробуждения». Очевидно такой принцип я применял раньше на путях бесконечных странствий, только не понимал аргументации. Реликтовая среда, где время остановилось от самой далекой геологической и палеоизначальной эпохи, в которой по способу тайного притяжения очутился я, повлияла на мое пограничное сознание: в среду периферийного сознания был притянут мой личностный интеллектуальный и закрытый ресурс для выведения формул и визуальных петрограмм таинственного мира. Здесь место вопросов и ответов, но и место прозрений, а для меня – насущных цвето-пластических вариаций. Эстетическое пробивалось с болью, отстраняя мое невежество под взглядом божественной сущности.
Но мой Бог был не один, на другой стороне здешних урочищ гнездился темный дух, которому пришлось возложить подаяние, усмиряя его нравы (20.11. 2015).

 

Возникал вопрос, где коды и смыслы XXI века, как осмыслить формы и фактуры для перевода в программы обновленных форм зрелищной художественной иконографии? Когда осознаешь, что обаяние прошлого никогда не слабеет, оно бьет по сознанию своим наркотическим воздействием, тогда понимаешь, что на этой границе реального и вывернутого на изнанку прошлого, зарождались первые магические формулы, первые молитвы и первые образы мифологии.

 

Сегодня подумалось, что мои колера должны однозначно выстраивать цветовые модели далеко отстраненные от реального цветоизлучения природы и человеческого стандартного цветовидения: в этом мои задачи.

 

Из путевых заметок по дороге в пустошь

 

Лежит мотылек в траве, промокший до нитки, в мантии украшенной серовато-синими подпалинами, в крапинку, с двумя бархатными глазками, прелестных очертаний луновидными подкрылышками, подумывает – умереть сейчас или пожить еще денек (24. 05. 2007).

 

Когда небесное (дождь) продвинуто к тебе, ты окутан проявлением божьей милости, ты как цыпленок в яйце, в уюте и благодати влажного. Вот он сон первотворения.

 

 

 

Концепции.

 

Моя метаистория не имеет основ в европейской культурной традиции, ее пространство в широких южно-азиатских религиозно-исторических культурах древности, срeдневековья и современности. Это касается, в первую очередь, поэтических текстов-формул, которые бережно собираю по всей очеловеченной вселенной Великого Шелкового пути, от Запада до Востока, от арабской поэтической строфы до – китайской даосской философии: они многогранно излучают пронзительной силы знаки-смыслы, на что только способно Слово.

 

«Давайте остановимся и будем плакать», арабская ода: формула моих смысловых пристрастий, слова глубоких значений, древних контаминаций человеческой памяти, в истории кочевой жизни пустынь Передней Азии. В ней отголоски воспоминаний и почестей по прославленным предкам, сказания и легенды от первых хранителей духа пустыни, их сохраненный голос и их следы.
Стихосложение-ода по арабски – муаллака. Она напоминает ‘«РичардаII’’Шекспира: »Ради бога, давайте сидеть на земле и рассказывать грустные истории о смерти королей; как они были свергнуты, убиты на войне, которых преследуют призраки, которые отравлены женами, которые спят убитыми. Здесь останавливаются и плачут, давайте остановимся и заплачем»… (из материалов Кирилла Глас).
Таким образом алхимия слова спровоцировала пластический вымысел и формальную метафору. Метафора такова: на краю бытия нечего сказать, там можно только петь, вопрошать и плакать.

 

Эти инфильтрации из прошлого в настоящее моих героев и героинь как и их суеверия привиты к их самому корню. Их песни-голоса воспетые для грядущих поколений составляли их прямую и наследственную обязанность, главным материалом которых служил освященный язык старых слов, отверженных повседневной жизнью. Но чтобы слово не умирало, произнесенное единожды, его надо было повторить, вызвать из небытия, ведь произнесенное в границах слышимости человека оно тут же было уязвимо исчезновением – тогда возникла потребность в искусстве странствующих певцов.

 

«Пир среди пыли и паутины»– метафора вырванная из тьмы, отражает словотворчество купцов и странников по торговым артериям Великого Шелкового пути.

 

В этом же контексте словесная формула даосов-странников гласит:
«Под знаком ветра и потока».
Цвет лишен какой-либо инертности, он как сама жизнь, вечно в движении: он Дао, вместе с ветром, плывет вместе с потоком, он ‘под знаком ветра и потока’. «Дао выходит из источника, проходит девять врат, расходится по шести дорогам, устанавливается вне границ. Бесконечные превращения – не это ли главное действие Дао? Не это ли лучшее свойство цвета?» (даосский постулат).
«Свет ночезарный, чужой, вкруг земли бродящий» (Парменид).

 

Свет, проникнув из вне бродит свободно, он закономерно влияет на движение цвета: я привожу в движение цвет увлекая его в потоки изменчивости.

 

Цвет – это метафизические знаки, они формируют мои идеи, которые в том или ином произведении выражаются в цвето-пластических очагах непредсказуемых, свободных и таинственных. В этом аспекте потоки цвета не так далеки от явления света. Свет и цвет порой объединяются, они танцуют в одном танце жизни. Цвет проявляется под воздействием движения света приобретая подвижность то в глубину тона, то обратно к светоносной части поверхности. Цвет и лучи света насыщают бликами и рефлексами формы как в живой природе, так и в картине художника.

 

Осмысление света и тьмы, как субстанциональных явлений космоса, сововлекается с представлениями о метафизических качествах цвета. Привлекаю практический технологический опыт, в некоторой мере алхимический компонент свето-цветовой метафизики. Самые выразительные качества цвета даются только в постоянной непосредственной работе, как мне представляется, они более всего проявляются в так называемых сложных замесах и их сопоставлениях. Гармония цветовых сопоставлений, можно сказать, самодостаточный продукт в практике живописания.
Всякий раз работая над холстом, пытаюсь смотреть через умозрительный канал интуиции и получать новый, только мне понятный, визуальный продукт в красках. Такой способ движения в глубину цветовых градаций не позволяет относить этот способ к ‘нашинским’ представлениям, они выходят за пределы обыденного, они трансформируют краски ‘ниоткуда’. Но, они в конце концов ‘говорят’ о человеке, его страстях и смыслах человеческих. Но, если я проживаю жизнь в красочном пределе подвижной субстанции тонких душевных движений, тогда я сам не чужой и не свой.
В своих эстетических программах балансирую на грани стихий и усмиренных ритмов вселенной осмысляемых мною как поступательное движение к Свету. Все методы моих практик служат только одной цели – осуществлению прорывов в неизведанное. Но я не касаюсь вневедения, а пытаюсь открыть дверь к представлениям обновленного окружения Сибири и Центральной Азии.

 

Со слов Виктора Пигулевского: ‘если вXIX веке Ницше заявил Бог умер, то в XX веке– умер Человек’.

 

Стародавние стереотипы восприятий и вялое мышление, которые взлелеял 20 век, отняли у соплеменников их надежду украшать свою бытность очарованием. Страх будничности, апатии и бездушия ставит заслоны к обратному пути – свободному и созерцательному покою, вибрации страсти и живому существованию. Я бы надеялся в лучших своих работах открывать формулы и знаки мифическо-магических измерений, которые бы воспламеняли наше томление и заставляли бы нас помнить от мгновения до мгновения, что бытие наполнено жизнью и страстью в чистом изначальном виде. Это философия наивного творца, но я все еще верю, что красота если не спасет мир, то хотя бы поможет миру. Когда мир готов рухнуть под натиском невежества художник в глубине страха и восторженного трепета восстанавливает гармонию человеческого мира. (16. 10.2013).
Если мы не готовы любить или не способны открыть двери сердца, тогда над нами боги с выколотыми глазами: они слепы, а мы порочны. Тот вопль-призыв не любивших, которые я слышал давно в глубине пустыни, до сих пор не смолкает в бурых степях и горных кряжах моей земли (1.01.2013). (по словам Калила Джебрана).

 

 

 

Форма

 

Много работаю над формой, материальной структурной оболочкой той или иной картины. Предпочитаю восполнять свою форму, как главную знаковую часть произведения, вместе с тем совершенствую – свой миф, свой театр цвета и образов, выходящие за пределы обыденного. Моя слоеная как пирог форма строится на ее бесконечном движении динамических сопоставлений малого/большого, низкого/высокого, легкого/тяжелого, близкого/далекого, рельефа и освобожденной плоскости. Всегда понимал, что форма не отделима от полноты сущего, она всецело совершает себя, в этом ее тайна и тайна единого мира. Подключаясь к этой идее Единого я видел гармонично сложенное окружение и учился у него понимать объем, очертания, фактуру, окрашенность предмета, контраст, ритм, архитектонику.
Моя форма скорее всего индивидуальна, хотя я много наблюдал и изучал внешние особенности живописных произведений моих кумиров-художников. Изначальный след кисти в настоящий период недостаточен, поэтому применяю флейц, который наиболее подходит к моим требованиям в отношении свето-цветовых субстанций. Элементы алхимии в составе разных технологий порой в меру удачные, порой – не удачные, а также бесконечно обновляемые колера и другие средства выражения моей творческой кухни в непосредственной близости с метафизикой света-цвета, стали необходимой частью моих изысканий в живописи. Мне кажется такие изыскания происходят из глубины старой науки живописания, которой около двух тысяч лет.
Я бы сказал, моя свето-цвето-пластика в моих умозрительных идеях бесконечно свободна: она на краю бытия, где можно только петь, испытывать полноту жизни, плакать и вопрошать. В этом контексте форма всякий раз должна выражать изумление как важнейший фактор того или другого произведения всякого творческого индивидуума.
Если живопись не излучает свет и трепет, она не несет импульс жизнеутверждающего начала, вместе с тем – она не может дать ответы на мои вопросы (23.03,2019).

 

Цвет – это метафизическая знаковая система, она применима для обозначения цветопластических узлов напряжения, цветосилы и чистоты цвета (17.04. 2019).

 

В грезах творца есть беспричинность, ненавязчивость, нет обязательств, они приходят или нет их. Это свойство беспричинной божественности мира. Не об этом ли подумал Раджниш Ошо, говоря об облетающих листьях в глубине сада: «Лист просто падает в тишине жизни» (8.12.2013).

 

Комментарии к некоторым сюжетам

 

Великолепный Избас. 2017. Холст, масло 140 х 200

 

Высокогорные выпаса и промысловые территории Кузнецкого Алатау с реликтовыми ландшафтами. С отрогов гор берут начало реки Белый и Черный Июсы и две реки – Терсь Левая и Терсь Правая. В переводе с тюркского Избас– из следа в след.Как следует понимать, с древности в период зимних стуж, охотники шли за добычей из следа в след, но и дикий зверь как и человек следовал тому же правилу. В современности в летний период на альпийских лугах Избаса пасутся гурты коров и косяки лошадей местных хозяйств.

 

Дань II. 2019. Холст, масло 135 х 180

 

Один из логов в близи деревни Подкамень носит название Албан, что в переводе с тюркского означает дань, по другой народной версии, не лишенной эпической окраски – не дающие дань. Топоним не случайно получил место в преданиях народа, он говорит о героическом прошлом степняков этого края. По логам Черного Июса в средневековье размещались кочевья кыргызской знати и места выпасов лошадей. Не исключено, что распадки лога Албан служили местом, где стояла каганская конная гвардия. Здесь, в степях Причулымья, по авторской версии кончался северный отрезок Великого Шелкового пути, так называемый «Пушной путь». Слишком много камне-графических источников подтверждают торговые сношения с согдийской, арабской цивилизациями и Китаем. Достоверно известно из хроник, что караван от арабов в средневековый период раз в три года приходил на Июсы к кыргызам. Верблюжьи упряжки и разного рода эпиграфические знаки размещены по скальным писаницам Июсских степей. Конная супонно-перетяжная упряжка, верблюжья поклажа и торгово-промысловая кладь на спинах быков широко распространенный сюжет по всей Центральной и Срединной Азии с глубокой древности. До настоящего времени можно увидеть караван в глухих местах пустыни Гоби и кочевнической Джунгарии.

 

Курящие девочки с Енисея. 2015. Холст, масло 120 х 180

 

К началу XX столетия енисейские приреченские рода кето, эвенков, долган и нганасан были знакомы с предметами торговли о которых мало чего знали в древности, такими как мануфактурная обувь, изделия из металла, ткани и фарфоровая посуда, Более всего востребовалось оружие, медные котлы и самовары. Распространение табака особая стихия енисейской торговли. К началу столетия, как явный признак моды, курение табака пошло по широкому кругу притаежных поселений кето по Сыму и Тунгуске, стойбищ эвенков Подкаменной Тунгуски, Нижней Тунгуски, Прибайкальской тайги и долган и нганасан Таймыра, до самого Ледовитого океана. Приобщились к цивилизованным правилам не только взрослые малочисленных этносов Енисея, но и дети. Автор для своей работы «Курящие девочки с Енисея» пользовался материалами этнографических экспедиций 20-х годов фотографического фонда Красноярского краеведческого музея.

 

 

 

Долина Ламаюру. 2017. Холст, масло 135 х 180.

 

В пустынных горах Ладакха находиться долина Ламаюру, места старых монастырей, ранне-буддийских святынь и отшельничества. Долина монахов, так можно назвать, ее притягивает своеобразием и дикостью ландшафтов, сюда стремятся попасть отчаянные туристы со всего света.

 

К работе «Песни» 2019. Холст, масло 120 х 160.

 

Одна из вопрошаемых идей, под напором воображения, это – песни. Подвиги моих соомчичей, дела и суеверия их воспеваются в грядущих поколениях. Проникаю в глубокое существо событий, выстраиваю, структурирую формы частично узнаваемые и неузнаваемые, ищу созвучие цвета, настраиваю струны души, но ветер уносит слова песен, остаются молчаливые высохшие старицы. Их образ ускользает от меня, он принуждает настраивать мое видение вспять. Моя опора – мифическая, форма – голоса-метафоры, в результате работы привлекается формат эстетических элементов: цвет как состояние, тон как движение света, группировки фактур как части глубины и пространства в целом и т.д. Оказывает содействие в этом не простом деле формирование окольных путей вокруг «познания образа»: рассказы, воспоминания в текстах (формулах, одах, стихосложениях), реконструкции исторических фактов и, не в меньшей степени – сновидения в бессонные рассветы.

 

Человек проживает в текучести мгновений и неповторимых событий. Практика художника обеспечивает существование тому, что обречено на исчезновение, его профессиональные действия служат памяти жизни. В моих работах мистерия увековечивания ‘слова невидимого’ оформляется в изобразительный ряд свето-цвето-пластических форм–формновыхобычаев и привилегий: вместе с тем силу изображению дает смысл. Сочетание ‘звуков невидимых’ приводит к жизни формы расцвеченные. Слово-образ – представитель цветных вещей.

 

Дополнения к метаистории.

 

Все мои тематические блоки отличает метаисторическая обусловленность. Персонажи на пьедесталах, у алтарей, шествующие и сидящие, они все из прошлого и из настоящего, а точнее, они – вне конкретного времени. А их место, по простому говоря, придумано мною самим. Я размещаю их в окружении весьма условных форм, но не в этом суть – они гармонично «живут» не в реально обыденной или природной среде, а – на красочной тверди, постаменте, исключающих определения настоящего времени. Персонажи в плоти-скорлупе расцвеченные колерами света-цвета, цветущие сущности, в потоке космических новообразований, они, по мере образной задумки, не известно откуда и кто, без имени и этнической принадлежности. Другими словами, такого рода безымянные фигуры, как рабочая форма, дают мне полную свободу действий.
В этом случае важно – состояние, изумление необычной формой, которая выражает торжество духа. Не занимался бы я этим ремеслом, если бы не полнота сущего, которая определяет мои идеи и наполняет мою любовь к человеку, его тайнам, его месту в среде обитания: все ради него, все о нем, о его мечтах, страстях и чувствах.